Арбузные улики и тарзанка над клумбой

Есть такая наивная мысль: если приехать в деревню в августе, то там обязательно должно быть всего навалом. Яблоки, вишни, груши, ягоды, арбузы, бесконечный урожай, красота, лето, счастье.

На деле деревня быстро объясняет, что география — штука серьёзная.

Я ездила в Белоруссию, в Гомельскую область, и каждый раз удивлялась: вроде бы это всего километров пятьсот севернее Харькова, не край света, не вечная мерзлота, а фруктов уже совсем другой уровень. Не так, что вышел во двор, протянул руку — и вот тебе райский сад.

Яблоки могли быть. Но не каждый год. В одно лето дерево даст урожай, в другое — постоит, подумает и решит, что в этом сезоне оно просто элемент ландшафта. Вишня — вообще отдельная ценность. Дедушка всё время просил: “Привезите вишню. Привезите мне вишнёвого варенья”. И это было не потому, что он капризничал, а потому что там нормальная вишня была уже почти южной роскошью.

Зато скуки в деревне было достаточно.

Молодёжь собиралась где-нибудь в центре, сидела, обсуждала всё, что можно обсудить. Кто приехал, кто уехал, кто с кем, кто кому что сказал, кто что купил, кто с кем поругался. Через какое-то время новости заканчивались, разговоры тоже, и наступал главный сельский философский вопрос:

— Чем бы заняться?

И тут рождались идеи.

Например:

— А пойдёмте у бабы Тамары яблоки стырим.

Потому что если в деревне есть дерево, которое в этом году действительно решило плодоносить, оно автоматически становится местной достопримечательностью и объектом подростковой стратегии.

Но деревня — это не только яблоки. Это ещё и колорадский жук.

Я раньше думала, что с ним как-то быстро и цивилизованно расправляются. Ну собрали, выкинули, может, уничтожили без подробностей. Но нет. У дедушки Вити был свой метод. Он собирал этих жуков в банку, наливал туда немного воды и закрывал герметичной крышкой.

Получалась такая маленькая банка сельскохозяйственного ужаса.

Самое неприятное было даже не собирать их, хотя это занятие тоже не для слабонервных. Самое неприятное — потом смотреть на эту банку. Там происходила какая-то медленная биологическая драма, и ты вроде понимаешь, что это вредители, но всё равно чувствуешь себя участником чего-то мрачного.

Иногда казалось, что проще было бы отдать их курам. Хотя куры в этой системе тоже были не совсем свободными гражданами, а частью большого деревенского порядка.

Вообще животные там появлялись постоянно.

Однажды дедушка привёз маленьких утят. Совсем крошечных, жёлтеньких, пищащих. Их посадили в загончик из сетки, они там топтались, смешно переваливались, и, конечно, невозможно было просто смотреть. Нужно было взять одного на руки.

Я беру утёнка аккуратно, прижимаю к себе, потому что он маленький, держать неудобно, страшно уронить. И в этот момент утёнок решил оставить обо мне своё мнение.

Он меня обкакал.

Сразу. Без подготовки. Без каких-либо сомнений.

Так в детстве быстро понимаешь, что природа — она не только милая и пушистая. Она ещё очень прямая.

Был ещё знаменитый эпизод с арбузами.

Дедушка привёз два арбуза, чтобы мы их потом порезали и съели. Но у детей, если есть круглый предмет, у него нет шансов остаться просто едой. Он немедленно становится мячом.

Арбуз был идеальный. Круглый, тяжёлый, гладкий. И мы решили, что нет ничего лучше, чем играть им в горячую картошку.

Сейчас это звучит как решение людей, которым нельзя доверять ни арбузы, ни мебель. Но тогда всё казалось логичным. Арбуз летит из рук в руки, все смеются, игра набирает обороты.

Пока он не прилетел на острый край стула.

И не раскололся.

Дальше началась операция по сокрытию улик. Потому что дедушка ни при каких обстоятельствах не должен был узнать, что арбуз не был торжественно съеден семьёй, а погиб в результате спортивного эксперимента.

Мы быстро выковыряли всё, что можно было спасти. Остатки постарались убрать. А то, что уже совсем не поддавалось объяснению, пришлось срочно скормить гусям.

Гуси справились прекрасно. Улики исчезли. Следствие было закрыто за недостатком доказательств.

Но главным развлечением была тарзанка.

Это была не какая-то маленькая верёвочка, на которой ребёнок чуть качнулся и радуется. Нет. Это была настоящая тарзанка через пол-участка. С домиком на дереве, с высотой, с полётом через парковку для машины и с ощущением, что ты участвуешь в приключенческом фильме.

Надо было залезть наверх, взять тарзанку, оттолкнуться — и лететь.

Всё было бы идеально, если бы тарзанка не заканчивалась прямо над клумбой.

Не рядом с клумбой. Не перед клумбой. Не после клумбы. А именно над ней.

А на клумбу, естественно, становиться было нельзя. Категорически. Цветы были священны. Поэтому каждый полёт заканчивался маленьким экзаменом: долететь, не испугаться, вовремя отпустить, перепрыгнуть, не приземлиться в цветы и не получить от взрослых.

Это была не просто игра. Это была физика, акробатика и семейная дипломатия в одном флаконе.

Ещё были качели на высоком дереве. И там была своя классика: садишься, а Коля и Владик начинают раскачивать.

Проблема была в Коле.

Коля не слышал слова “стоп”.

Ему можно было говорить:

— Коля, хватит.
— Коля, всё.
— Коля, останови.
— Коля, я серьёзно.

Но в его голове это, видимо, переводилось как: “Коля, продолжай, я в восторге”.

И ты летишь всё выше, дерево приближается, жизнь становится объёмнее, а где-то внизу кто-то смеётся. Пару раз казалось, что я сейчас не просто качнусь, а въеду в дерево вместе с качелями и стану частью участка.

Была у детей ещё одна любимая игра — выяснять, кому бабушка отпишет дачу.

Это звучит ужасно, но дети вообще умеют обсуждать наследство с такой деловой серьёзностью, будто им уже по сорок семь, у них ипотека и спор за кадастровый номер.

Они ходили мимо уток, смотрели на участок и спорили:

— Я любимая, значит, мне.
— Нет, мне.
— Нет, бабушка меня больше любит.
— А я ей помогал.

Бабушка, конечно, никаких таких планов не имела. Она, возможно, вообще хотела просто, чтобы дети перестали носиться по участку и не ломали арбузы. Но в детской голове дача уже была стратегическим объектом, который однажды достанется самому достойному.